Борис Картавин [сокр. изд. 1971 г., худож. Ю. М. Шабанов] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Узна́ем. Лягва-то, наверное, знает. — Витька уперся локтями в землю и задумчиво смотрит на окна. — А что, если сейчас его пристрелить? — не поворачивая головы, предлагает он. — Зайдем — трах! И бежать.

— Днем нельзя. Соседи увидят, — говорю я.

— Ночью или рано утром… Смотри, — Козырь вытягивает шею.

Дядька вынес из дому какую-то миску. Приставляет к стене лестницу и лезет по ней к чердачному окну. Открыв его, дядька смотрит в темноту чердака, будто прислушивается. Он что-то говорит, но что — нельзя понять. Дядька боком протиснулся в окно и прикрыл за собой дверку. Тихо. Послышался крик: «Пусти! Пусти меня!» Это кричит Лягва. На чердаке завозились, что-то шлепнуло там. Показалась голова дядьки. Он запирает дверь на щеколду, вставляет в нее большой кованый гвоздь и слезает. Витька поджался так, что коленки у самого подбородка.

— На чердаке держат и бьют его. Лезем?

— Подождем.

Дядька запряг лошадь. Осматривает телегу, заглядывает под нее. Долго возится в сарае. Должно быть, ищет мешки. Наконец уезжает, что-то бурча себе под нос. Ждем немного. Витька бежит к калитке — нужно стоять на шухаре. Мы с Козырем лезем на чердак. Вытаскиваю из пробоя гвоздь и распахиваю дверцы.

— Лягва? Лягва?

Он появляется. Нижняя губа у него вспухла. На щеке размазана кровь. На лбу ссадина.

— Выбирайся!

Лягва торопливо закрывает за собой дверь. Спустившись на землю, он не спешит.

— Убежать успеем. Дядька в Грачевку уехал. А я им сейчас покажу… — у него на глазах выступают слезы.

Под ступенькой крыльца Лягва нашаривает ключ и отмыкает замок. Дом открыт. Из чулана вытаскиваем большую серую бутыль в плетеной корзине.

— Я им покажу, я им покажу, — шепчет Лягва.

Он весь дрожит. Бутыль полна керосину. Поливаем на пол, затем обливаем кровати, стол, шкаф. Когда в бутыли не остается ни капли, выбегаем во двор. Лягва вешает на двери замок, запирает его. Поджигаем скомканное полотенце, смоченное в керосине, бросаем через окно в комнату, закрываем створки и мчимся в огороды.

— Только б соседи попозже прибежали, — говорит, стуча зубами, Лягва.

Дым вначале потянулся из трубы прозрачной черной струйкой. Эта струйка сделалась толще, толще и наконец стала похожа на паровозный дым. На окнах загорелись занавески. Дым полез по крыльцу из-под двери.

— Теперь все, — говорю я.

Бежим к нам во двор и, забравшись на крышу, наблюдаем за пожаром. Толстые и длинные языки пламени время от времени как будто испуганно высовываются из окон, облизнут стену и пропадут. Но вот они смелеют, вместе с дымом вырываются на свободу, и даже крыши не видно. Сбежались люди. Немецкие солдаты, проходившие по другой стороне улицы, остановились, постояли и пошли своей дорогой. Потом рухнула крыша. Облако дыма будто от взрыва бомбы поднялось вверх.

— Все. Теперь все — не затушат, — шепчет Лягва. Он как зачарованный смотрит на свой дом, в котором родился, жил, в котором болела и умерла мать.

— Если отец где-нибудь живой, — продолжает он, не отводя глаз от горящего дома, — придет на нашу улицу, а дома нет…

Лягва чешет пятку, макушку, протирает глаза.

— А если б ночью подожгли — тетка бы не выбралась.

* * *

…В лес уходим все четверо в один день. Каждый провел этот день дома. Только Лягва с утра отправился в лес. Я сбегал на речку и принес Дине шоколаду. В нем завелись муравьи. Обертка отсырела, и мне поверили, что нашел шоколад в роще под кустом. Несколько раз за день я садился перед Диной, смотрел на нее и начинал с ней разговаривать.

— Что бы ты хотела сейчас, Дина? — спрашиваю ее.

Она удивленно смотрит на меня.

— Ну что бы ты хотела? — продолжаю я. — Может, ты хочешь пирожных или варенья?

Она качает головой.

— Мама плачет, Борька, а ты все бегаешь. Ты сиди дома, и она меньше будет плакать.

— А куда она сейчас пошла?

— Она пошла к Вере Александровне. Она почти каждый день к ней ходит.

Представляю себе, что поднимется дома, когда мама прочитает мою записку, которую оставлю на припечке. Ах, ну как сделать, чтоб мама не волновалась? На веранде, примостившись у подоконника, пишу письмо:

«Мама, ты ушла к Вере Александровне, и я не могу прямо тебе сообщить то, что пишу сейчас на бумаге. Скоро немцы будут гонять нас в свою школу. Нас зачем-то осматривал немецкий доктор. Нас могут куда-нибудь увезти. Поэтому мы уходим в деревню к одному человеку, где будем в безопасности. Скажи Васюре, что мы пропали куда-то, что приходили какие-то полицейские и нас забрали. Ты даже поплачь в полиции, но не по-настоящему, а только для вида. Милая мама, ты дома не плачь и не беспокойся. Через несколько дней я дам о себе знать. Я очень люблю тебя и Дину. Записку кладу на припечке. Ты только ее не сожги. Вначале прочитай, а потом сожги».

Сворачиваю бумажку, и вскоре она лежит на припечке под ножкой таганка. Обхожу комнаты, заглядываю к офицеру. Его нет. На столе бутылки, стаканы. У стены несколько чемоданов. Хожу туда-сюда по комнатам. Дина чистит над тазом картошку и подозрительно поглядывает на меня. Она может догадаться. Ложусь на матрац.

— Голова что-то болит.

— А ты поспи, — советует сестра.

Что я делаю? Ведь Дина может увидеть записку! Да и мама может вернуться. Пора уходить. Спустившись во двор, не спеша прохожу к колодцу. В лопухах забираю пистолет, сую его в карман и вперевалку плетусь через огороды к реке.

Лягва, Козырь и Витька дожидаются меня у гребли. Пока проходим через рощу, лесом, солнце еще светит, но едва добираемся до пещеры — темнеет. Прежде всего поели колбасы. Когда совсем сделалось темно, загадали, кому идти стоять на часах. Выпадает Витьке. Он осматривает пистолет, зачем-то долго вытирает дуло штаниной. Сменять его буду я.

— Борька, — шепчет он, — когда ты меня сменишь?

— В двенадцать часов.

Тут же соображаю, что часов-то у нас нет. Забыли. И не подумали о них.

— Как спать захочешь очень, приходи за мной, — говорю я.

— У нас три будильника, — говорит Козырь. — И как я не вспомнил о них! Без часов плохо.

Витька говорит, что, может быть, ночью будет холодно, и надевает пиджачок. При этом глаза его косятся на круглое и серое отверстие входа.

— Ребята, там кто-то стоит, — наконец шепчет он.

— Эх ты, испугался! — Козырь лезет из пещеры.

Вынимаю свой пистолет и тоже лезу. В